Неточные совпадения
Самгин, снимая и надевая очки, оглядывался, хотелось увидеть
пароход, судно рыбаков, лодку или хотя бы птицу, вообще что-нибудь от земли. Но был только совершенно гладкий, серебристо-зеленый круг — дно воздушного мешка; по
бортам темной шкуны сверкала светлая полоса, и над этой огромной плоскостью — небо, не так глубоко вогнутое, как над землею, и скудное звездами. Самгин ощутил необходимость заговорить, заполнить словами пустоту, развернувшуюся вокруг него и в нем.
До вечера носило Меннерса; разбитый сотрясениями о
борта и дно лодки, за время страшной борьбы с свирепостью волн, грозивших, не уставая, выбросить в море обезумевшего лавочника, он был подобран
пароходом «Лукреция», шедшим в Кассет.
Когда
пароход остановился против красивого города, среди реки, тесно загроможденной судами, ощетинившейся сотнями острых мачт, к
борту его подплыла большая лодка со множеством людей, подцепилась багром к спущенному трапу, и один за другим люди из лодки стали подниматься на палубу. Впереди всех быстро шел небольшой сухонький старичок, в черном длинном одеянии, с рыжей, как золото, бородкой, с птичьим носом и зелеными глазками.
[Помнится, когда я подходил однажды на катере к
пароходу, от
борта отчаливала баржа, битком набитая беглыми; одни были мрачны, другие хохотали; у одного из них совсем не было ног — отморозил.
Игра в штос туманит головы, как дурман, и каторжный, проигрывая пищу и одежду, не чувствует голода и холода и, когда его секут, не чувствует боли, и, как это ни странно, даже во время такой работы, как нагрузка, когда баржа с углем стучит
бортом о
пароход, плещут волны и люди зеленеют от морской болезни, в барже происходит игра в карты, и деловой разговор мешается с картежным: «Отваливай!
— Не пускать их на
пароход! — раздался крик с
борта. — Не пускать! Они ночью весь
пароход обокрадут!
Налево чернела темная масса нашего корабля, и слышались удары волн о
борта его; виднелся
пароход, шумно и быстро двигавшийся от Северной.
Узкая Тура в плоских берегах несла около Тюмени свои мутные волны и на них качался большой
пароход «Коссаговский», как гласила надпись на установленных рядком на палубе двенадцати ведрах. По одной линии с ним мирно покачивалась на буксире арестантская баржа — громадное судно с каютами, окруженными с двух сторон, параллельно
бортам, железными решетками, придающими ей вид громадной клетки.
В больном свете нарождающегося непогодного дня
пароход бежал по Невке, холодные черные волны бились о
борта, ветер залеплял лица и одежду мокрым снегом. Все понуро стояли, усталые и продрогшие. И только Николай Федорович все время острил, посмеивался и пел...
Но вот уже раздался последний колокол, капитан с белого мостика самолично подал третий пронзительный свисток; матросы засуетились около трапа и втащили его на палубу; шипевший доселе
пароход впервые тяжело вздохнул, богатырски ухнул всей утробой своей, выбросив из трубы клубы черного дыма, и медленно стал отваливать от пристани. Вода забулькала и замутилась под колесами. Раздались оживленнее, чем прежде, сотни голосов и отрывочных возгласов, которые перекрещивались между пристанью и пароходным
бортом.
— Чего навалились на
борт? — кричит боцман, прищурив красивые, но злые глаза. —
Пароход накренили, разойдись, черти драповые…
Первый раз я видел ночную тревогу и как-то сразу понял, что люди делали ее по ошибке:
пароход шел, не замедляя движения, за правым
бортом, очень близко горели костры косарей, ночь была светлая, высоко стояла полная луна.
Через двадцать минут
пароход пристал к
борту корвета. Положена была сходня, и несколько десятков лиц сошли на палубу. Вызванный для встречи двух приехавших адмиралов караул отдавал им честь, и их встретили капитан и вахтенный офицер.
Желтовато-мутная вода этой глубокой реки, судоходной на протяжении 80 миль от устья для самых больших, глубокосидящих кораблей, напомнила Ашанину китайские реки Вусунг и Янтсе Кианг. Но на Донае нет почти мелей и банок, которыми изобилуют китайские реки. Донай уже, берега его покрыты густой дикой растительностью. Местами река суживается на поворотах и на
пароходе то и дело приходится перекладывать руль с
борта на
борт, и в таких узких местах ветви береговых кустарников лезут в отворенные иллюминаторы кают.
С
парохода кричали, махали платками, зонтиками. С корвета офицеры, толпившиеся у
борта, махали фуражками.
Но вот показались дымки, все ближе и ближе
пароходы, один становится боком, видим на палубе народ, другой
пароход немного подальше также становится к нам
бортом.
Один Коля Констанди, долго плававший на канонерской лодке по Черному и Средиземному морям, угадал верно, сказав, что
пароход итальянский. И то угадал он это только тогда, когда
пароход совсем близко, сажен на десять, подошел к берегу и можно было рассмотреть его облинявшие, облупленные
борта, с грязными потеками из люков, и разношерстную команду на палубе.
Иногда при ловле камбалы или белуги рыбакам случалось вытаскивать на крючке морского кота — тоже вид электрического ската. Прежде рыбак, соблюдая все меры предосторожности, отцеплял эту гадину от крючка и выбрасывал за
борт. Но кто-то — должно быть, тот же знаток итальянского языка, Коля — пустил слух, что для итальянцев вообще морской кот составляет первое лакомство. И с тех пор часто, возвращаясь с ловли и проходя мимо
парохода, какой-нибудь рыбак кричал...
В этот день они катались на
пароходе с оркестром музыки, пили шампанское и все страшно напились. Саша пела какую-то особенную, удивительно грустную песню, и Фома плакал, как ребенок, растроганный пением. Потом он плясал с ней «русскую», устал, бросился за
борт и едва не утонул.
Пароход шипел и вздрагивал, подваливая
бортом к конторке, усеянной ярко одетой толпой народа, и Фоме казалось, что он видит среди разнообразных лиц и фигур кого-то знакомого, кто как будто все прячется за спины других, но не сводит с него глаз.
День был серый; сплошь покрытое осенними тучами небо отразилось в воде реки, придав ей холодный свинцовый отблеск. Блистая свежестью окраски,
пароход плыл по одноцветному фону реки огромным, ярким пятном, и черный дым его дыхания тяжелой тучей стоял в воздухе. Белый, с розоватыми кожухами, ярко-красными колесами, он легко резал носом холодную воду и разгонял ее к берегам, а стекла в круглых окнах
бортов и в окнах рубки ярко блестели, точно улыбаясь самодовольной, торжествующей улыбкой.
Чайки нагнали
пароход, одна из них, сильно взмахивая кривыми крыльями, повисла над
бортом, и молодая дама стала бросать ей бисквиты. Птицы, ловя куски, падали за
борт и снова, жадно вскрикивая, поднимались в голубую пустоту над морем. Итальянцам принесли кофе, они тоже начали кормить птиц, бросая бисквиты вверх, — дама строго сдвинула брови и сказала...
Пароход пошел тише. О белые
борта плескалась и всхлипывала, точно жалуясь, мутно-зеленая вода; мраморные дома, высокие башни, ажурные террасы не отражались в ней. Раскрылась черная пасть порта, тесно набитая множеством судов.
Из-за мыса, рассекая волны, выплыл громадный
пароход и, важно качаясь на взволнованном лоне моря, понёсся по хребтам волн, бешено бросавшихся на его
борта.
Теркин прошелся по палубе и сел у другого
борта, откуда ему видна была группа из красивой блондинки и офицера, сбоку от рулевого.
Пароход шел поскорее. Крики матроса прекратились, на мачту подняли цветной фонарь, разговоры стали гудеть явственнее в тишине вечернего воздуха. Больше версты «Бирюч» не встречал и не обгонял ни одного
парохода.
Стоял на корме
парохода и смотрел, как она там, у
борта пристани, крестится одной рукою, а другой — концом старенькой шали — отирает лицо свое, темные глаза, полные сияния неистребимой любви к людям.
В час дня
пароход отвалил. Только тогда, после общего завтрака, Елена потихоньку, точно крадучись, спустилась в салон. Какое-то унизительное чувство, против ее воли, заставляло ее избегать общества и быть в одиночестве. И для того чтобы выйти на палубу после завтрака, ей пришлось сделать над собой громадное усилие. До самой Ялты она просидела у
борта, облокотившись лицом на его перила.
На
пароходе зажгли электричество и засветили на
бортах сигнальные фонари.
На частном
пароходе, где плыли артисты, все было тихо:
пароход держался близко к судну митрополита, и артисты — дамы и мужчины — стояли у
борта и… тоже молились…